Вы находитесь здесь: Главная » Н.В. Гоголь. «Мёртвые души». Пересказ по главам с цитатами из текста. Глава 5. Чичиков у Собакевича.

Н.В. Гоголь. «Мёртвые души». Пересказ по главам с цитатами из текста. Глава 5. Чичиков у Собакевича.

собака

Глава 5. Чичиков у Собакевича.

Чичиков мчался на бричке прочь от имения Ноздрёва, всё ещё со страхом погладывая назад. Он думал, что неизвестно как всё бы закончилось, если бы не капитан-исправник. Да и слуга Селифан тоже был недоволен Ноздрёвым, этим «скверным барином»,который не распорядился накормить лошадей: «Ты лучше человеку не дай есть, а коня ты должен накормить, потому что конь любит овес».

Коляска Чичиковым едва не столкнулась с едущей навстречу, в которой сидели пожилая дама и девушка. Начались крики, ругань. Прибежали мужики из соседней деревни, чтобы посмотреть на подобное зрелище. С их помощью еле развели коляски, Чичиков поехал дальше, вспоминая о молоденьком личике.

Автор пишет о том, что бывает в жизни «такое явленье», которое не похоже на все остальные и пробуждает новые чувства. «Так и блондинка тоже вдруг совершенно неожиданным образом показалась в нашей повести и так же скрылась.» И Чичиков стал рассуждать о «славной бабёнке».

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСУПЛЕНИЕ.

Славная бабешка! — сказал он, открывши табакерку и понюхавши табаку. — Но ведь что, главное, в ней хорошо? Хорошо то, что она сейчас только, как видно, выпущена из какого-нибудь пансиона или института, что в ней, как говорится, нет еще ничего бабьего, то есть именно того, что у них есть самого неприятного. Она теперь как дитя, все в ней просто, она скажет, что ей вздумается, засмеется, где захочет засмеяться. Из нее все можно сделать, она может быть чудо, а может выйти и дрянь, и выдет дрянь! Вот пусть-ка только за нее примутся теперь маменьки и тетушки. В один год так ее наполнят всяким бабьем, что сам родной отец не узнает. Откуда возьмется и надутость, и чопорность, станет ворочаться по вытверженным наставлениям, станет ломать голову и придумывать, с кем, и как, и сколько нужно говорить, как на кого смотреть, всякую минуту будет бояться, чтобы не сказать больше, чем нужно, запутается наконец сама, и кончится тем, что станет наконец врать всю жизнь, и выдет просто черт знает что!» Здесь он несколько времени помолчал и потом прибавил: «А любопытно бы знать, чьих она? что, как ее отец? богатый ли помещик почтенного нрава, или просто благомыслящий человек с капиталом, приобретенным на службе? Ведь если, положим, этой девушке да придать тысячонок двести приданого, из нее бы мог выйти очень, очень лакомый кусочек. Это бы могло составить, так сказать, счастье порядочного человека». Двести тысячонок так привлекательно стали рисоваться в голове его, что он внутренне начал досадовать на самого себя, зачем в продолжение хлопотни около экипажей не разведал от форейтора или кучера, кто такие были проезжающие.

 

Комментарий.

Чичиков размышляет, что девушка ещё не испорчена светом, проста, естественна. Из неё можно сделать всё, что захочешь. Но, скорее всего, через год её будет не узнать, так как под влиянием родственников и света она станет надутой, ворчливой, научится врать.

Далее он стал предполагать, кто же её родители. Если у неё есть приданое тысяч в 200, то лакомым бы кусочком для него она была.

Таким образом, Чичиков везде ищет выгоду, и если уж и задумает вдруг жениться, то только по расчёту.

Показалась деревня Собакевича. Она была большой, как и дом помещика, построенный таким образом, что чувствовалось, что зодчий хотел симметрии, а хозяин- удобства. Всё было прочным: и дом, и дворовые постройки, и конюшня – везде «были употреблены полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние». Прочными и удобными, «без резных узоров и прочих затей», были и дома мужиков. «…все было пригнано плотно и как следует».

Собакевич пригласил гостя в дом. Хозяин « показался весьма похожим на средней величины медведя.» ( Его даже звали Михаилом Семёновичем).

«Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила…:хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный образ был у Собакевича».

В комнате на стенах висели картины. «На картинах всё были молодцы, всё греческие полководцы…Все эти герои были с такими толстыми ляжками и неслыханными усами, что дрожь проходила по телу.» Было несколько подобных картин. «Хозяин, будучи сам человек здоровый и крепкий, казалось, хотел, чтобы и комнату его украшали тоже люди крепкие и здоровые».

Даже дрозд в клетке был похож на Собакевича.

«Чичиков еще раз окинул комнату, и все, что в ней ни было, — все было прочно, неуклюже в высочайшей степени и имело какое-то странное сходство с самим хозяином дома; в углу гостиной стояло пузатое ореховое бюро на пренелепых четырех ногах, совершенный медведь. Стол, кресла, стулья — все было самого тяжелого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или: «И я тоже очень похож на Собакевича!»

Представляя Чичикова своей жене, Собакевич сказал, что познакомился с ним у губернатора и почтмейстера.

Далее герои стали вспоминать общих знакомых. Чичиков всех расхваливал. Собакевич же не видел ни одного порядочного человека.

Сравним.

Чичиков. Собакевич.
О председателе палаты.
«Прекрасный человек». «…такой дурак, какого свет не производил.»
О губернаторе.
«Превосходный человек». «Первый разбойник в мире!»

«— И лицо разбойничье! — сказал Собакевич. — Дайте ему только нож да выпустите на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет!»

 

Так же он отозвался о вице-губернаторе.

О полицеймейстере.
«…более всех нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-то простосердечное.» «— Мошенник! — сказал Собакевич очень хладнокровно, — продаст, обманет, еще и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья.»

Собакевич ни о ком не говорил хорошо. Пошли обедать.

За столом, кроме хозяев и Чичикова, сидела непонятная дама лет тридцати, ода из тех, которых легко принять просто за мебель.

На столе было много еды. Собакевич нахваливал всё, говоря, что такая еда только у него. «У меня не так. У меня когда свинина — всю свинью давай на стол, баранина — всего барана тащи, гусь — всего гуся! Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует.»

Собакевич вспомнил Плюшкина, соседа, который имеет 800 душ, а живёт, как скряга («… живет и обедает хуже моего пастуха!», «В тюрьме колодники лучше живут, чем он: всех людей переморил голодом.») Его он тоже назвал мошенником. Чичиков заинтересовался Плюшкиным, поинтересовался, как доехать до него.

После обеда Чичиков заговорил с Собакевичем о «дельце». Он начал издалека,  называл крестьян не умершими, а «несуществующими». Но Собакевич быстро понял, что тот хочет купить у него мёртвых душ, о чём и спросил прямо. Он сразу предложил высокую цену — по 100 рублей за «штуку», делая это словно обычно, как продавал хлеб .Чичиков был ошеломлён, предложил по 8 гривен. Они начали торговаться.

Собакевич стал говорить об умерших, как о живых. Он хорошо знал каждого.

«…вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!»

«— А Пробка Степан, плотник? я голову прозакладую, если вы где сыщете такого мужика. Ведь что за силища была! Служи он в гвардии, ему бы Бог знает что дали, трех аршин с вершком ростом!

Милушкин, кирпичник! мог поставить печь в каком угодно доме.

Максим Телятников, сапожник: что шилом кольнет, то и сапоги, что сапоги, то и спасибо, и хоть бы в рот хмельного.

А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведь вот какой народ! Это не то, что вам продаст какой-нибудь Плюшкин.»

Чичиков говорил, что это же неживые люди, что может дать не более 2-х рублей, что они никому больше не нужны.

Но Собакевич прекрасно понимал, что Чичиков что-то затевает: «— Да вот вы же покупаете, стало быть нужен.»

Наконец, Собакевич согласился «на два с полтинною», говоря : «Убыток, да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.»

Собакевич написал список, отмечая не только  «не только поименно, но даже с означением похвальных качеств.» Пока он писал, Чичиков разглядывал его, называл его «кулаком».

Посмотрев записку Собакевича, Чичиков  «подивился аккуратности и точности: не только было обстоятельно прописано ремесло, звание, лета и семейное состояние, но даже на полях находились особенные отметки насчет поведения, трезвости, — словом, любо было глядеть.»

Решили, что купчую оформят в городе, а пока Собакевич попросил «задаточек», а Чичиков – «расписку». ( Она оба не доверяли друг другу).Собакевич, получив 25 рублей, стал рассматривать бумажку, говоря: «— Бумажка-то старенькая! — произнес он, рассматривая одну из них на свете, — немножко разорвана, ну да между приятелями нечего на это глядеть.»

Чичиков, недовольный, что так дорого ему обошлась сделка, поехал искать дом Плюшкина.

Прохожий мужик не мог понять, о каком Плюшкине его спрашивают. И только после слов о том, что тот скряга, «что плохо кормит людей», вспомнил «заплатанного» - так мужик назвал Плюшкина, и ещё сказал такое удачное слово, которое автор пропустил, так как оно не используется в светском разговоре.

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесенное метко, все равно что писанное, не вырубливается топором. А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!

 Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами, рассыпано на святой, благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров Бога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера. Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.

 

Комментарий.

Автор отмечает, как метко выражается русский народ. В слове- его ум, живой, бойкий. Вышло слов из самой глубины России, оттуда, где нет влияния ни немцев, ни других  племён.

Каждый народ имеет своё слово, в нём выражена особенность его характера.

Автор говорит о слове (то есть языке, речи) народов: британцев, французов, немцев, подметив особенности их речи. Но ни одно слово не сравнится с размашистым , метко сказанным русским словом, «которое было бы так замашисто, бойко так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало».

 

 Пересказала: Мельникова Вера Александровна.